Девица смотрела в купель, презрительно выпятив губу.

– Говорили, вода чистая, а она вон какая мутная. И символ этот фаллический торчит.

Один из парней подошел к столбу, качнул, сильно накренив. Хорошо хоть, вовсе не выворотил. Ломать-то, оно не строить.

Пётр бросил принесенный камень, молча принялся поправлять попорченное. Парень отвернулся, словно он тут ни при чем. Девица погремела кроссовкой по рифленому железу, потом отошла, набросив на лицо скучающее выражение. Парни направились вслед за ней. Потусовались у криницы и, наконец, не попив воды и не вымыв физиономий, убрались с глаз долой.

И ради этих стараться…

Пётр вернулся в келейку и встал на молитву, смиряя прилив раздражения и гордыни. А столб так и остался стоять одиноко, в этот день Пётр уже за стройку не брался.

Келья досталась Петру от прошлого схимника. Избушка об одном оконце, что смотрело в сторону источника. Рядом часовня – не часовня, а, скорее, шатровый навес, без пола и стен. Навес прикрывал пару новодельных икон, которые тем не менее святотатцы умудрялись чуть не ежегодно воровать. Пётр пробовал прибивать образа гвоздями – так их вместе с гвоздями уносили, выдрав фомкой с законного места. Вот и гадай, зачем такой образ похитителю нужен? Молиться перед ним нельзя, после того как он такое надругательство претерпел. Не понимал этого Пётр, и любви к людям непонимание не добавляло.

В келье были мазаная печка, топчан для спанья, образа в углу (эти покамест никто не воровал) и стол, за которым Пётр трапезничал и там же читал Евангелие. Топчан был покрыт тюфяком, набитым сеном. Сено ежегодно обновлялось, и первое время Петру было неудобно лежать, сильный запах сухой травы тревожил по ночам и будоражил фантазию.